Эстетические характеристики в прозе Хауэрда Филлипса Лавкрафта

Что бы там ни вякала и ни квакала всякая традицианальная болтдивая шушера, - эти "титаны", являющиеся на самом деле пигмеями, "викинги", хотя в реальности карлики, "интеллектуалы", хотя на самом деле умственные кастраты, - Лавкрафт был и есть автор и личность уникальнейшая и непознаваемая. Будучи Гомосексуалистом и Наркоманом, Хауэрд Филлипс Лавкрафт обладал изысканным слогом и особой системой канонов и ценностей, определающих его персональный стиль, столь резко выделающийся на фоне обычного, дешёвого американского ширпотреба a-la Блох и Говард. То, что Лавкрафт снисходил до общения с подобного рода персонажами, - это очень большое одолжение с его стороны. Постоянно испытывая дефицит общения, Лавкрафт обычно выдумывал себе корреспондентов сам, именно поэтому эффекта переписки просто не создаётся: всё выглядит одним сплошным монологом-проповедью Лавкрафта, в котором местами слышатся какие-то "ответные" фрагментарные вяканья. Тем не менее, именно шестнадцатилетний Огаст Дерлет стал прямым наследником лавкрафтовского дела, а также архива и рукописей. Фриц Лейбер свидетельствует, что Дерлет в течении двадцати лет сосредоточенно совершенствовал свой стиль, чтобы суметь дописать часть рассказов Лавкрафта, а также роман о Ньярлатотепе.

Любой, кто читал Лавкрафта, не мог не заметить усложнённую форму письма и яркую образность повествования, свойственные Лавкрафту. Этот стиль напоминает предгрозовую атмосферу, атмосферу подавленного электричества, некие мощные заряды, постоянно норовящие прорваться. Лавкрафт, как Эстет, восхищается этой первородной и первобытной силой Хаоса, который пугает его и неодолимо манит. Этот эффект притягательности-отвратительности сил зла, сил Хаоса, был в значительной мере тем "червем", который подкапывал сознание Лавкрафта и иногда доводил до мыслей о самоубийстве.

Оглядываясь, Лавкрафт твёрдо понимал, что всё изменилось в мире, изменилось необратимо в худшую сторону. Урбанизация, утилитаризм, механизация, - всё это слишком чуждое природе человека, для которого жизнь конвейера не годится и чужда. Лавкрафт понимал, что всё это технократическое безумие навязано извне, некими силами, склонными к уничтожению всего живого. Лавкрафт ненавидит и проклинает эти силы, но и... они притягивают его своей бесконтрольностью и могуществом. С какой же лёгкостью силы зла смывают рассудочную логику порядочности! О гуманизме легко рассуждать в сытости, у тёплого камина, в мягком уютном кресле, но только сунь такого "гуманизма" прямо рожей в жизнь, так сразу же завизжит, превратится в животное, которое будет биться насмерть за кусок хлеба и пакостить на каждом шагу.

Лавкрафт возвышался над всяким дешёвым гуманизмом, и трудно - а вернее, невеозможно представить себе Лавкрафта, потерявшего свой человеческий облик и высокомерное чувство собственного достоинства Поэта. Да, Лавкрафт был нищим, но на всех фотографиях, которые сохранились, он изображён в дешёвом, но опрятном и строгом костюме. Может быть, Лавкрафт и голодал временами, но только лишь для того, чтобы купить бутылку дорогого вина.

Тем не менее, неодолимость, беспощадность и ненасытность сил зла, сил хаоса, внутренне была чудовищна похожа на Лавкрафта. Дело в том, что Лавкрафт относится к избранной и малочисленной категории владык (rex в философии Готфрида Вильгельма Лейбница), "людей особого замеса" Ганса Гейнца Эверса, - эти люди ОЧЕНЬ не любят проигрывать, очень избирательны во всём, а также крайне чувствительные к своей персоне, "склонные слишком бурно реагировать на окружающее", как констатировал сам Лавкрафт. Замкнутость и одиночество подобных индивидов - это совершенно логичный этап; правда, к этому времени изрядная часть аутсайдеров погибает и сходит с ума.

Получается парадоксальная ситуация: будучи безгранично благородными и возвышенными, эти люди на каждом шагу убеждаются в том, что выиграть подобными честными методами просто невозможно, на каждом шагу Честь, Ум и Благородство приносятся в жертву всему низкому, мерзостному, дешёвому и массовому, а это совершенно невыносимо видеть и осознавать. С другой стороны, чтобы побеждать, нужно играть по точно таким же правилам и такими же методами, то есть грязными, низкими, бесчестными, а это противоречит внутренним личным кодексам благородства и порядочности. Создаётся очень мощная ситуация внутреннего конфликта: чтобы выиграть, нужно совершать подлости, потому что если ты будешь играть по-честному, то обречён на постоянные проигрыши, а это совершенно невыносима для гордого и сильного человека, для которого умение и желание Побеждать - это главное и отличительное качество.

Столкнувшись с таким жутким пониманием, Лавкрафт всю жизнь и беспрерывно пытался разрешить этот конфликт. Жажда побеждать боролась с безграничным, фактически органическим неприятием подлости и нечестности. Только если читатель поймёт такую ситуацию, - он может всерьёз приступать к знакомству с творческим наследием Хауэрда Филлипса Лавкрафта.

* * *

Пытаясь доискаться до причин своего внутреннего конфликта (несовпадение собтвенных идей сверхценностей с непостижимой низостью окружающей действительности), Лавкрафт понимает, что требуется перестроить свою логику на какой-то иной диапазон пониманий, чтобы начать наконец-таки выигрывать. Лавкрафт не был каким-то там мальчиком для битья, которого можно вот так задорно пинать или оскорблять, такие вещи ещё никому с рук не сходили. В то же время, Лавкрафт не мог дойти до такого, чтобы выломать дубину и с визгами бегать за своими обидчиками, для этого Лавкрафт был слишком брезглив.

Могущество интеллекта и возможности литературы... Лавкрафт понял и оченил это как немногие, как Ницше и ещё несколько человек. Лавкрафт использует текст всегда как средство для достижения неких крайне опасных и смутных идей. Лавкрафт не любит слово - тем более английское, предпочитая латынь, - но именно эта дистанция "Лавкрафт - английская словесность" делает текст Лавкрафта магическим. Читать Лавкрафта и "вдумываться" при этом - нонсенс. Критики, не понимая Лавкрафта, уделяют слишком много своего внимания тексту, поэтому вообще ничего не понимают в мировоззрении Лавкрафта и в Лавкрафте, как особом психотипе, столь неуютно и катастрофически безнадёжно чувствующем себя в современном грязном и подлом мире войн, психопатии и умственного регресса.

Фантазии, мечтания, грёзы, - всё это культивируется Лавкрафтом и при каждом удобном случае - и любыми методами гиперболизируется. Отсюда манерность слога, из-за попыток непременно добиться максимального эффекта от каждой мысли, каждой идеи, каждой аллегории. В таком случае текст всегда будет казаться несколько манерным, надуманным, высокопарным. Не нужно объяснять, сколь ненавистен такой текст блеклому стаду критиков-столичников, которые приветствуют и оценивают всё только среднее и "вписывающиеся в рамки" и "каноны". Но когда появляется некто, совершенно не принимающий чьих-либо установок и исповедует исключительно свои, то такой персонаж объявляется персоной нон грата и в ряде случаев в среде критиков проходит безмолвный договор veto об упоминании имени этого автора. Так было с Верленом при жизни, с Эдгаром Алланом По, о котором говорили как о бездарном пьянице, с Достоевским, против которого старики Некрасов и Белинский развязали самую настоящую травлю (хотя кто сейчас читает Некрасова и Белинского? - их и при жизни-то никто не читал, хотя они были весьма шумно известны среди сведущих и профессионалов пера).

Из-за этого Гёте не любил фон Клейста: слишком молод, слишком дерзок, слишком уверен в себе, слишком ярок, слишком самобытен, слишком... опасен.

* * *

Лавкрафт происходил из числа голландских колонистов и пионеров создания Америки. Как и всякий коренной американец, Лавкрафт исповедовал культ родного домаи и земли, которую вначале приходилось отвоёвывать, а затем многие десятилетия защищать. В таки условиях дома были крепостями и даже дети ходили с ружьями. Это во многом закалило колонистов, поэтому среди коренных американцев (а это очень незначительный процент) есть и очень достойные, сильные и благородные люди, например такие, как Джек Лондон, чья кровь восходит к норвежским викингам, которыми Лондон столь безудержно восхищался.

Однако основная часть американцев это, пардон, ублюдочный сброд. Коренные американцы люто ненавидели и ненавидят это безродное и инородное быдло, которое как магнитов притягивает в Америку, к лёгким деньгам, к торговле контрабандой и вообще подонковой жизни. Колонисты крепко стояли на ногах и всё, что они имели, было заработано кровью и потом. А те ублюдки. которые стали приезжать позже (а особенно во времена Лавкрафта - сплошным потоком), были по сути паразитами.

Новая Англия - самый небольшой штат Америки, но именно через него, в связи с георграфическим расположением, проходил маршрут миграции иноземцев в Америку. Трудно себе представить, до какой степени Лавкрафт ненавидел весь этот сброд, всё прибывающий и прибывающий в Америку. В связи с этим, все старинные и коренные дома, столь любимые Лавкрафтом и воспетые в "Чарльзе Варде", сносились, а на их месте стролись дешёвые общяги и столовки для прибывающего говна.

В рассказе "Улица" Лавкрафт подробно описывает эту мрачную атмосферу, всегда складывающуюся в гетто. Это атмосфера подавленной агрессии, инстинктов, педерастии, жажды, голода, вандализма, похоти. Лавкрафт пишет о том, что начали исчезать красивые чистокровные дети и девушки, в гетто вызревало что-то чрезвычайно отвратительное и опасное (подразумевалась большевистская революция, которая действительно угрожала Америке). Но, оказывается, сама Улица имела свою собственную судьбу и душу, совсем не равнодушную к происходящему. И однажды Улица просто содрогнулась в отвращении, не в силах более выносить этого позора, и все эти общаги и столовки рассыпались как картонные домики, намертво похоронив всех этих уродливых ублюдков. И только мощные коренные дома истинных американцев выстояли. И в Провидансе снова наступила весна и улыбчивое солнце, которое развеяло этот гнилостный туман эротики, разрушения, паразитства, кавказоидности и опасной неопределённости.

Но увы - в реальности всё было иначе. Улица не всколыхнулась и в Провидансе всегда был зыбкий и влажный воздух неопределённости. Улица не только не всколыхнулась, а рассталась с остатками старинных домов, так, что к моменту смерти Лавкрафта в Провидансе вообще не было ни одного старинного здания, в городе было электричество, кинематограф и трамвайные пути.

То, что происходило во времена Лавкрафта в Америке, очень похоже на то, что сейчас происходит в России. Америка потеряла свою самобытность, всюду торжествовала культура ширпотреба, а талантливые одиночки, типа Лавкрафта, оказывались в полном одиночестве, их талант не получал никакого признания, так как стихи в Америке не стоят ничего, а следовательно не интересны и не нужны. Да и никогда ничего не стоили.

Норвежский писатель Роальд Даль вставляет шпильку в одном своём рассказе: "Если за картины художника платят большие деньги, значит этот художник гений", - заявляет Даль, и ехидно добавляет: - "Разве не так определяется степень гениальности художественного шедевра?"

Несмотря на то, что сейчас имя Lovecraft это большая и корпоративная индустрия, приносящая баснословные доходы (кинематограф, книгоиздательство, web-продукция), этот автор безнадёжно не для всех. Даже если Лавкрафта будут проходить в школьной программе, даже если из каждого рассказа Лавкрафта сделают сериал и мюзикл, даже если Провиданс станет столицей мира, - всё это нисколько не приблизит ублюдков к Лавкрафту. Потому что истинный гений НЕ ОЦЕНИВАЕТСЯ в деньгах. Иначе было бы слишком просто.

В деньгах оцениваются профессиональные качества, талант, ум, только и всего. Типические подобные тексты - вся эта столичная безвкусная писанина, штампуемая Моськой Дугицем и прочими низколобыми карликами, бредящими о высоких и стройных гипербореях, типа Эволы, похожего на мартышку и ростом аж под метр 68.

* * *

Лавкрафт описывает силы зла со всех возможных точек зрения, и к категории "нижнего эшелона", самого многчисленного и распространённого, Лавкрафт относит так называемых ублюдков. К ублюдкам относятся в принципе все инородцы плебейского происхождения, а также немногочисленные "выродки" в собственной арийской семье. Ублюдки всегда дают многочисленное потомство и размножаются они помногу и очень охотно. Всё это гибридное потомство дивёт как сорная трава, как саранча, исступлённо карабкается и ползёт наверх и давит, душит полноценные, но немногочисленные благородные поросли.

Гибриды никогда не обладают никакими талантами и способностями, но испытывают завистливую ненависть к белому человеку, коему изо всех сил и старается подражать, выказывая в этом обезьянстве удивительную, какую-то нечеловеческую способность и смекалку. Поэтому, когда я говорю "обезьяна", я подразумеваю совершенно конкретные вещи, хотя и не "обезьяну" в буквальном смысле.

Гибриды плодятся необычайно и в среднем имеют по 6 штук прироста в каждой семье. Попутно каждый гибрид оставляет "налево" ещё штуки три таких же урода и бездаря. И это при том, что среднее число детей у русских, немцев и японцев - это два человека. Это означает, что если сегодня насчитывается 80 миллионов чистокровно русских людей, то через тридцать лет их будет столько же или немного меньше или немного больше. А если сегодня дагестанцев насчитывается 20 миллионов, то через тридцать лет этого говна наплодится 80 миллионов, а ещё через тридцать - их будет 240 миллионов! А ведь есть ещё чичимеки, хрузины, армяшки, черкесы и прочее говно, которое также плодится в невероятных количествах и всё это сплошь бездари, мусор и обезьяны.

Но что же в них такого особо инфернального, кроме склонности к размножению и содомии? Лавкрафт говорит: дело в том, что весь этот мусор был зачат случайно, как попало, внутренней предпосылки для их зачатия не было никакой. Если в арийской семье мальчик это наследник, надежда, продолжатель фамильных традиций, которому нужно дать самое обширное, продуманное и тонкое образование, которого нужно трудно и в течении многих лет воспитывать, а все белые люди чрезвычайно сложны и тонки, и всё это не так просто, как может показаться на фоне кавказоидных свиней, которых иногда держат в картонных коробках, как щенков (Чичня, Ингушня, Армения, Дагестан, Грузия).

Все эти нежеланные, случайные, гибридные дети всегда обладают только негативными и декадентскими качествами, всегда некрасивы, всегда бездарны, бесталанны и склонны к чрезмерному размножению и анальному сексу. Они никогда ничего не создают и всегда ведут паразитскую жизнь торгашей и праституток; немцы называют этих ублюдков словом "missling" (первоначально этим словом немцы называли французов, а затем вообще ублюдков). С точки зрения Лавкрафта, эти "мишлинг" являются злом, так как сознательно или косвенно служат человеконенавистническим силам.

Вот наглядный пример: русские люди построили город -крепость Грозный, построили там школы, больницы и библиотеки, несколько институтов, университет и две дюжины училищ. Отмыли чичимеков от дерьма, научили их читать и писать, вывели в люди... и что же? В итоге, черномазые просто в один из дней начали убивать русских людей и за четыре годы убили всех. Вот тебе и благодарность. Вот тебе и дружба с чиченскими питухами ёбаными. Не удивительно, что с 1990-го года ни один русский человек не подаёт чичимеку руку и не удостаивает даже взглядом. Чичня вычеркнута из летописи России, раз и навсегда, потому что подлость чичимеков невозможно объяснить, понять и простить. Подумать только, я совсем недавно узнал, что моей пятнадцатилетней двоюродной сестрёнке в Грозном парочка чичимеков отрезала ноги... пилой. А мы думали, что она пропала без вести и всё надеялись найти когда-нибудь.

* * *

Раз за разом пытаясь разрешить эту дилемму, Лавкрафт в глубине души понимает, что окончательного решения никогда не будет. Эта формула никак не разрешается, а всегда выдаёт только странный результат в виде "плюс-минус бесконечность". Определённого числа нет, но подразумевается вообще-то любое.

Неодолимость, притягательность и безнаказанность сил зла - вот, что постоянно притягивает Лавкрафта. Он будто постоянно спрашивает себя: "А не глупость ли всё это "благородство" и "честность"? Куда ним посмотри, всюду только подонки вкусно и сытно кушают, совершенно безнаказанные в своих подлостях. А простые и честные люди всю жизнь горбатятся и имеют лишь жалкие крохи. Какой же смысл волочить такую жалкую жизнь, если я силён, умён и образован? Н ладно, пусть я был бы слаб, глуп и необразован, но ведь это не так. Я терпеть не могу нищету, люблю дорогие вещи и ничего общего с оборванцами у меня нет".

Лавкрафт восходит по этой гиперболе до самого верха и, в принципе, понимает логически всю правоту равнодушной утилитарности и корстного эгоизма. Нет ничего нелепее, чем выказывать свои истинные мысли и чувства, нет ничего абсурднее и ошибочнее, чем "честная игра", нет ничего бездарнее "справедливости". Истинной действительностью является только Индифферентизм, Эгоизм, Утилитарность, Механицзм, подчёркнутая и недвусмысленно враждебная паритетность Штирнера по отношению к масс-обществу с их мелкими страстишками, гаденькими мыслишками и блевотными проблемками. Глупо обманывать себя иллюзиями и сказками о "добре" и "справедливости", ибо боги либо равнодушны, либо враждебны, нет ни одного бога, заинтересованного в благополучии человека. И нужно быть Эгоистичным, как эти самые боги.

Чтобы внушать страх и уважение, нужно быть не поэтом, а жесткоим, опасным и могущественным преступником, как Мефисто в одноимённом рассказе Аскольда Якубовского, как Влад Дракула, как Джек Потрошитель, как Жиль де Рей и Носферату, чтобы страшное имя называли шепотом и с благоговением. Таково резюме Лавкрафта. Честными средствами никогда не добьёшься справедливости для себя, потому что лучшее средство для достижения своих целей - это распространение вокруг себя атмосферы страха и опасности. Только тогда к твоим словам начнут относиться если не серьёзно, то хотя бы внимательно. И именно поэтому многие выдающиеся люди становились маньяками и серийными убийцами - доведённые ло отчаянья, им ничего не остаётся иного, кроме как превратиться в кровавых монстров. Может быть тогда, в конце-то концов, к ним будут относиться с уважением и вниманием?..

Но затем наступает период рефлексии и волна откатывается, хотя была уже так близка к окончательному решению вопиющего вопроса. Как и всякий человек Действия, Лавкрафт быстро зажигается, но быстро остывает. Он начинает спрашивать себя, а так ли уж ему нужно признание быдла и безмолвных безымянных масс? Ну и что с того, что о нём будут говорить с гримасой страха и отвращения? Что толку-то? Зачем? Чего я этим добьюсь и достигну? И вообще, вначале нужно решить, чего я, собственно, хочу от жизни. А этого-то Лавкрафт и не может никак сформулировать.

А затем снова наступает фаза ожесточения, и Лавкрафт, видя разорение своего Провиданса, приходит в бешенство и сыплет проклятиями.

В конце концов, Лавкрафт не решается ни на что определённое и вся его жизнь проходит в странной зыбкой фазе, Лавкрафт словно балансирует на тонкой грани, опасной как слева, так и справа. Где-то вызревает истинная мысль о том, что верить можно только в себя, а внешние интересы никак не должны влиять на это.

Несколько смягчённая форма Эгоизма. Нечто роде Эгоистического Нигилизма: лучше баллансировать на тонкой грани, чем опрометчиво рухнуть в тьму страшную и неизведанную.

 

 

Автор выражает искреннюю, сердечную признательность

своим друзьям и коллегам - Вольфгангу Шилеру (Мюнхен),

Marten'у и, конечно же, Георгу Циммеру (Берлин).

 

Написано специально для исследовательской группы "Nyarlathotep", Объединённая Германия, апрель 2003 г.

 

Constantin Alexander Frolov